Оставленный пикировщик


Иного решения в той ситуации Сергей Алексеевич не нашел. Оставленный пикировщик, разумеется, разобьется, но зато экипаж останется жив, кроме… кроме, конечно, Махова.

Выполняя команду, Емельянов поднялся над летным полем.

— Прыгай! — приказал он стрелку-радисту.

Николай Шевердяев тотчас же оставил самолет. При­землился он недалеко от командного пункта.

А что же дальше? Африкан Николаевич слегка припод­нял Махова с сиденья, все еще надеясь, что тот откроет глаза, взглянет на землю. Но Александр Владимирович не приходил в сознание. Как же оставить командира? Если бы Емельянову удалось вытолкнуть Махова в люк. Но сделать это невозможно. Стоит Африкану Николаевичу оставить штурвал, как самолет потеряет скорость, сорвет­ся в штопор.

От мысли, что старший лейтенант Махов погибнет, у штурмана даже сердце защемило. Нет, не мог он оста­вить командира в кабине самолета, который после паде­ния превратится в груду металла. Не имел никакого мо­рального права. И бомбардировщика жаль. Летать еще на нем да летать!

И штурман снова вышел на связь с командиром полка:

— Разрешите еще один заход на посадку?

— Разрешаю,— послышалось в ответ.

По времени топливо в баках Пе-2 скоро кончится, и если Емельянов и на этот раз не сумеет выполнить посад­ку, беда станет неминуемой — пикировщик упадет.

— Слушайте мои команды,— приказал командир пол­ка штурману.— Посадку разрешаю в поле, сразу за аэро­дромом, на фюзеляж. Снижайтесь. Штурвал от себя. Сме­лее! Так… Шасси не выпускать. Тяните, тяните еще… Так! Газ… Газ убрать!

Когда «пешка» коснулась земли и, пропахав фюзеля­жем борозду, остановилась, вздох облегчения вырвался из груди командира полка и всех, кто наблюдал за этой по­садкой.

Подкатила «санитарка». Старшего лейтенанта Махова вытащили из кабины. Командир эскадрильи был мертв.

Хоронили Александра Махова со всеми воинскими по­честями. И видели авиаторы, как подполковник Егоров, глубоко уважаемый всеми «дед», смахнул с опечаленных глаз две слезы. В это время он выглядел куда старше своих сорока лет. С того дня, видно, и засеребрились у него виски.

На другой день Сергей Алексеевич вызвал Смирнова:

— Принимайте эскадрилью.