Жизнь людей в военное время


Тихо в хате. Солнечный день. На самодельном коври­ке, посреди комнаты, возятся котята. Алена Савельевна вспоминает:

«Лет десять мне было, подросток. Летом забирали. Просила ее: «Надька, возьми еще одно платье». Она говорит: «Хоть бы это сносить». Как предчувствовала. Думали-передумали о ней. Ни письмеца, ни словца. Даже ни разочку во сне не пришла».

От Алениного дома до Прусинской Буды считанные километры. С асфальта — на улочку с лунным ландшаф­том. Вот где рытвины и ухабы! Не всякий тягач пройдет. Разве что «жигуль». Чуть не вминаясь в забор, медленно пробивается машина в поселок Шупеньки. Остановились возле кринички, из которой Надя воду пила. Дальше — или на верблюде, или пешком. На завалинке — бабка. Приостановила нас добрым поклоном. Одинокая, погово­рить захотелось. Начала прямо сходу: «Я — Прасковья, Архипова дочь. По фамилии Столярова. День вам добрый. Живу одна от. Один сын в ямке лежит, другой в Сибирь уехал. Живет тама, работает. Дочечка в Костюковичах. Навещает, правда, меня. Ну а вас, люди добрые, что сюда привело? Мо хату купуете? Так много с забитыми окнами. Даром бери и живи…»

Спрашиваем бабушку, помнит ли семью Маргеловых. Рассказываем, что знаем о Наде.

Бабка заголосила, как по родной. Запричитала: «Ой, Наденька, да неужто прослышалась? Ишь ты, немцы. Все о ней записали, а не спасли. Бедненькая, столь горя при­няла, на свете не пожила. Век ее короткий. Не добралась на свою родимку. Нет же, Надечка, мамки и папки, чтоб о тебе поплакали. Вот же их дом стоял, соседи мои. Из этой кринички воду пили. Савка и Пелагея, родители. Как они деток любили… Тато им сделал ведерки маленькие из кленовой клепки. Коромыселки разные. Ех-эх! Мерт­вых не вернешь. А может, жива еще Зинка, моя двоюрод­ная сестра? Ее угнали в Германию из деревни Холдеевка. Зинка… Зинка… Вот фамилию — не припомню. По уличному кличка — Царь… Помогите разыскать…»

От словоохотливой бабки с трудом оторвал нас моло­жавый мужчина. Он уже знал, кто мы, куда идем. Петр Егорович — муж Марии, самой младшей из сестер Марге­ловых. Кепочка набекрень, коренаст. Чувствуется, смеш­лив, с легкой иронией. Даже в эту грустную минуту про­бует нас развеселить:

«Наш поселок, который к лесу, официально, в бума­гах — Затишье. А мы его называем Шупеньки. По простой причине. В каждой хате — Шупеньки живут. Одна сплошь фамилия — Шупеньки. Вот и Манька моя Маргеловой была. Ныне, как и я,— Шупенькова».