Война отбирала счастливое детство


Мы, дети, о ней не имели представления. Не верили, что к нам в Шостку придут какие-то немцы. Разве я могла тогда думать, что война коснется меня, разлучит надолго с родным домом.

А когда грохот орудий был уже слышен, а зарево — видно с крыши дома, уразумели: беда уже близко. Перенесли необходимые вещи в погреб и сами перешли туда. Еще и соседка с ребенком и двое стариков-квартирантов. Прятались примерно неделю.

Запасы наши кончались. Нужно было доставать еду. Продавали хорошие вещи, меняли на муку, картошку, сало, соль. У соседей была корова, они давали нам литр молока, а я им вышивала. Так и жили.

Первые месяцы оккупации — как мыши в норе. В го­род боялись ходить, общались только с соседями.

Однажды постучал сосед в окно и подает повестку, а я спрашиваю, что это такое, а он говорит, что это вызывают на биржу, поедете в Германию на работу, а я спрашиваю, что только мне, а он говорит — нет, всем с улицы.

У меня сразу мысль — кто же меня защитит? Показала маме повестку. На следующий день мама взяла бабушки­но покрывало и пошла на биржу, а руководил всей от­правкой русский по фамилии Бабак. Мама стала его про­сить помочь нам, чтобы я не ехала в Германию, плакала. А он маме говорит: «От ваших слез мне хоть галоши одевай, а вашими покрывалами я могу поклеить свой ка­бинет». Вернулась мама домой вся в слезах. А Бабака, когда освободили Шостку, повесили и написали: «За пять тысяч юношей и девушек, угнанных в рабство».

Отправку трудно описать, представить тоже. Это нуж­но пережить.

Меня оторвали от мамы. Она падает в обморок, а я кричу, сколько есть сил…

Когда приехали в Косвиг, то первое впечатление — это чувство унижения. Нас построили и вели измученных, голодных и смотрели с презрением. На нас завели карточ­ки, брали отпечатки пальцев. На следующий день погнали на работу. Меня поставили на работу к немке, которую звали Гильда. Я подавала в машину бумагу. Опаздывала с подачей. Немка сердилась. Бумага закручивалась на валик, и машина останавливалась. Она ее выключала, а я чистила. За все время работы с ней я не видела на ее лице ни сочувствия к себе, ни доброй улыбки. Всегда молчаливая и сердитая.