«В Германии, Германии — проклятой стороне…»


Струг пристает к берегу, словно к перрону вокзала. Роземари с легкой грустинкой сказала: «Утомила я вас программой… И все же, друзья, еще чего-то недостает. Как вы думаете — чего?»

Переглянулись гости, развели руками. Впечатлений больше чем достаточно. Чего же еще? И Роземари за­кончила мысль: «Вы не побывали в моем   доме!»

Шли через Екатерининский лес. Пели песни, шутили. Вот и дачный поселок химиков. Калиточка по колено. Низенький заборчик. Садик, цветы, огород. Даже крошеч­ный самодельный бассейн. Зеленое царство Роземари Канопки. Хозяйка включает искусственные фонтаны. По­любоваться и полить огород. И приглашает гостей к столу, накрытому под звездным шатром. Скрипнула еще раз калитка. Пришли попрощаться Кристиан Ламм, Вернер Кречмер, Дитрих Шульце. Высокие гости. Но не было речей. Весело обменивались впечатлениями. Записывали рецепты немецких блюд. И хором пели…

Эти слова из давней песни. А из песни, как говорится, слова не выкинешь. Припомнились они при чтении книги «Люби меня при всякой доле».

Написали книгу два писателя, украинский и белорус­ский. Богдана Чалого и Владимира Липского знаю давно. Один, Богдан Чалый, с боями прошел в войну, считай, всю Белоруссию, закончил ее в Берлине. Другой был то­гда ребенком, и его судьба могла оказаться печальной — мало ли детей погибло в войну. Или же оказалось в Германии… Но книги такой, признаться, не ожидал. Мы о многом писали, об этом — нет. Казалось, все давно быльем поросло.

Как написана книга, судить читателям. Хотя и мне в кратком слове своем нельзя умолчать вот о чем — много в этой книге человеческой страсти и боли. Она о жизни людей, почти еще детей, в тяжелых условиях фашистской неволи, о трагических судьбах. Ведь многие из того фа­шистского ада не вернулись в родные хаты, остались ле­жать навеки в земле на чужбине.

Спустя сорок три года после войны в Киеве встреча­лись бывшие малолетние узники немецких концлагерей. Тогдашние дети, теперь, естественно, взрослые люди. Осталось их не более трех тысяч. Хорошо сделал Детский фонд, организовав эту встречу. Думается, что книга Богдана Чалого и Владимира Липского могла бы в принципе иметь продолжение. Однако и то, что уже есть здесь, обжигает душу…

Я, может, и взялся за перо сейчас потому, что обжегся ею, особенно, когда прочел о Наде Маргеловой, моей землячке. До самого последнего времени в Прусинской Буде на Могилевщине ничего не знали о ней. И вдруг писатели привозят свидетельство о смерти. Ничего не скажешь, немцы и в ту страшную войну отлича­лись аккуратностью в этом смысле!..

Помню, как это происходило в нашей деревне, Великом Бору. Сорок вто­рой год, на майдане перед волостным правлением — обреченные на каторгу и такие же плачущие их родители. Потом приходили из Германии от некоторых письма, часто вымаранные цензурой. И лишь по отдельным приметам, более всего — по сравнению с деревенскими околичностями можно было догадаться, как им живется в неволе, которую оккупационные власти выдавали на своих плакатах раем.

Отказаться ехать было нельзя. Правда, кое-кто из ро­дителей «откупливал» своих детей у немцев, старост и полицаев. Но таких случаев помнят теперь немного. Даже Надя Маргелова, у которой как будто и появилась воз­можность отстать, спрятаться, и то не решилась на это». «За меня вас поубивают»,— сказала она сестре.

Такова война, такова оккупация. Известно, что в той же Прусинской Буде, когда поблизости была обстреляна партизанами немецкая автомашина, за каждую пробоину оккупанты взяли в деревне по заложнику. А их, тех про­боин, кажется, насчитали семь.

Да, и наши деревенские девчата и ребята возвра­тились из неволи после войны не все. Кое-кому удалось бежать по дороге в Германию. Потом они воевали в партизанах, а когда в сорок третьем пришло освобожде­ние, были призваны в армию, ушли на фронт, не пройдя даже учебных полков. И почти все погибли. Кто у нас, в Белоруссии, кто в Польше, кто в Германии, которую называли в те годы и в песнях, и так «проклятой».