Условия жизни в Германии


Нас повезли в районный центр в помещение старой тюрьмы. Из других сел тоже собрали подростков. В тюрь­ме нас держали суток трое. Потом большой колонной повели к железной дороге. Наши мамы, сестры кричали, плакали, вырывали нас из колонны. Немцы прикладами отгоняли их. Подошел железнодорожный товарняк. Нас загнали в вагоны, закрыли двери на засов. Поезд тро­нулся.

Везли много дней. Лишь один раз поезд остановился среди поля, и нас вывели под охраной для естественных надобностей. В вагонах — теснотища, сидели, лежали пря­мо на полу, в соломе. Есть не давали. Мы ели то, что нам дали в дорогу мамы. Привезли в какой-то город. Полицай-немец вел нас по чистым улицам города. Помнятся акку­ратные палисадники, опрятные дома. А нас — в барак, где уже давно томились соотечественники, худые, угне­тенные судьбой.

Знакомиться между собой не стали. Ясно без слов — каторга. Старый немец повел нас к нарам. Соседом моим оказался Андрей Куц. На третьем этаже нар лежали небольшие подушки и матрацы, туго набитые древесной стружкой. Всюду полчища клопов. Мой друг Андрей за­плакал как ребенок. Если признаться, у всех нас не высы­хали слезы…

На другой день нас повели фотографироваться для пропусков и делать отпечатки пальцев. Сделали нам пропуска, нацепили на пиджаки номера. Я стал номером 6281. Никогда не забуду…

Вскоре повели нас на завод. Поставили меня к како­му-то станку подносить чашечки с развешенной желтой массой. Это был пресс. Немки надо мной посмеивались, так как я в свои пятнадцать лет не носил никакой приче­ски. Мать нас всегда стригла ножницами под гребенку, ступеньками, наголо. Проработав несколько месяцев, я начал болеть, кружилась голова, исхудал от голода и пе­реживаний. Навязчиво сверлила мысль: как удрать…

Условия жизни — ужасные. Кормили один раз в сутки. Порой давали вечером по три-четыре небольшие карто­фелины в мундирах. Хлеб — один раз в сутки. Станови­лись в строгую очередь с тарелками в руках под наблю­дением полицая. Каждый из нас подает в окошечко свою тарелку, в которую наливают половник супа. От­считывают пять человек, шестому дают булку хлеба на шесть человек. Хлеба в сутки — по 200—250 граммов. За столом один из нас режет булку на ровные шесть частей. Другой человек поворачивается спиной. Первый показывает указательным пальцем на пайку хлеба и гово­рит: «Кому?» Получив суп и пайку хлеба, мы все мгновен­но съедали. Суп обезжиренный. Мясо, сало, яблоки нам никогда не давали. Мы всегда испытывали волчий голод. Отвратна мысль — служить врагу. Я старался хоть чем-нибудь мучителям досадить: пересыпал тайком несколь­ко граммов взрывчатой массы из одной чашечки в дру­гую, что нарушало технологию, удирал с работы. Мастер находил, наотмашь бил кулаком по лицу и опять гнал в цех…