Стро­ительство бомбоубежищ в СССР


Одежды почти не было — тряпье, которое мы изредка стирали. Обувь на деревянной подошве. В такой обуви не удрать далеко. Быстро найдут.

Заводская власть относилась к нам плохо. Но когда я очень исхудал, это заметила одна молодая немка из ра­бочих. Она стала приносить мне раз в неделю маленький бутерброд. Я ей до сих пор благодарен за ее человеч­ность.

С жителями Косвига знакомств не заводил. Нас не пускали в город. Лишь два раза водили колонной в клуб. Там демонстрировали пропагандистские фильмы. Звучала на русском языке песня «Широка страна моя родная», а на экране — советские люди. В лохмотьях, грубые, как дикари…

По какой-то причине меня перевели работать на стро­ительство бомбоубежища. Копали глубокую зигзаго­образную траншею. В груше-бетономешалке готовили раствор. Это считалось тяжелой работой, и нам допол­нительно один раз в неделю выдавали кусок хлеба и пару граммов маргарина.

В комнатах нас было по двадцать человек. В бараке — шестьдесят. Посреди комнаты стояла печка-буржуйка, ко­торую мы сами топили углем. На ней иногда варился очищенный или в мундирах картофель. В окно наблюдали за немцем-полицаем. Если мы видели, что он направля­ется к нашему бараку, котелки с печки быстро убирали в кладовку, чтобы не засек, иначе — концлагерь, а там и крематорий. «И никто не узнает, где могилка моя…»

Вести с фронта к нам доходили плохо. Не давали читать ни газет, ни журналов. Все же в 1943 году дошли слухи, что наши бьют немцев под Сталинградом. К нам стали лучше относиться. Впервые появились шахматы. Один из наших ребят ножиком вырезал из дерева фигурки, из куска картона сделал шахматную доску. На­учил он играть и меня. Жаль, что тот парень вскоре умер от голода…

С тех пор я люблю шахматы. Изучил частично теорию. Нахожу самое большое удовольствие в этой мудрой древней игре. Имею второй разряд. Участвовал в город­ских соревнованиях.