Санитарно-гигиеническое мероприятие


Вернулась я оттуда с неплохим сокровищем. В вер­хушках легких—две каверны, три на три. Инфильтрат, как говорят врачи. Кровь на губах. Взяли анализ — сплошные палочки. Мне очень хорошо завод помог. Очень-очень. Два года на больничном держали. В санаторий посылали. Теперь, видите, как нежинский огурчик. Ха-ха!..»

«Войдите!» — кричит Маргарита Михайловна, отвечая на стук в двери. В комнате, на свету, дородная женщина в новом узорчатом платке, по-сельски подвязанном у под­бородка. Молча отвешивает всем поклон. Усаживается в кресло, поддерживает разговор. Но тон беседы уже иной. Загадочно-задумчивая, с тревожной, скрывающей грусть улыбкой. При разговоре чуть разомкнутые губы откры­вают белые крупные чесночинки зубов:

«Что рассказать вам? Лагерная жизнь, как страшный сон. Каждый день номер проверяли на проходной. Отмет­ку ставили. Отпечатки пальцев брали. Одна радость отпе­чаталась в памяти. Лежу на нарах, болею. Девочки пляшут вокруг: «Победа пришла!» А мне невмоготу, не приду в себя. Вдруг слышу голос, красивый, молодой: «Нет ли среди вас моей сестрицы — Настюхи Марии?» Брат нашел, Василий. Часть его проходила мимо лагеря. Сердце под­сказало.

А вообще жизнь моя — просто ужасная. Всю жизнь одна. Замуж не выходила. Ни один мужчина пальцем не тронул. Молодой сторонились, как «немецкой овчарки», а потом состарилась. Я гордая. Что держит меня на белом свете? Да, чужие детишки. Милые мои ребятены. Двадцать лет в детском садике медсестрой-воспитательницей. И брату я единственная опора. Гляжу за ним, тоже одиноким. И он был угнан в Германию, совершил побег с поезда. Служил в артиллерии. Мне свободу принес. Из лагеря я тогда в часть к нему пошла работать. Осиротила нас война. Было девятеро в семье. Ныне в отцовском доме лишь я да брат…»

Неприметно вошли и расселись вокруг новые гости. Из Москвы — Евдокимовы. Маргаритина сестра Шура с му­жем, ветераном войны. Шура, Александра Евдокимовна, тоже бывшая узница ВАСАГа. Пожалуй, только у нее нор­мально сложилась семья. Работает в одной из московских больниц. Ныне гостит в Шостке. Молчаливая, мечтатель­ная. За весь вечер — ни слова. Нет, пожалуй, два слова произнесла: «Ничего не помню…»

Спряталась в уголке и знакомая нам Ольга Никитична, бывший веселый Цыпленок. Таинственно поблескивала глазами, облизывая губы. Слушала подруг. Лишь один взгляд в нашу сторону: «Я вам все рассказала».