Развитие культуры после войны


Постучали, вошли. От неожиданности она вздрогнула и приложила ладонь к уху, пояснив нам этим жестом, что надо говорить погромче. Пригласила сесть, внима­тельно выслушала, что нас интересует. Заговорила отчет­ливо, удивляя дикцией и памятью:

«Я окончила гимназию, знала французский. Мне скоро девяносто. Учительствовала всю сознательную жизнь. Ро­дилась в Путивле. Нет большего счастья, чем видеть себя в глазах детей. Но не каждый учитель понимает это… До войны в нашей четвертой школе были особенные ребята. Их все интересовало. Жили масштабами всей стра­ны. Им всего хотелось, бурно мечтали. И мы, их наставни­ки, тянулись к ним. Вместе играли в волейбол, в самодея­тельных спектаклях. Вот только странным был завуч у нас, Калиновский. Как только заявились немцы, сразу же ока­зался старостой. Самолично наших детей отправлял в Германию. И дочь мою, Раису, тоже. Выписал и мне, про­клятый, повестку. Пошла к нему, говорю: «Как вам не стыдно, у меня же двое детей. Вы же старшую уже отпра­вили». А он в ответ: «Многие туда и с детьми попа­дают».— «Оставьте меня, умоляю…» А он: «Что мне за это будет?» Я говорю: «У меня сохранился отрез сукна. Возьмете?» — «Не нужно мне это барахло!» Он издавна мой недоброжелатель. Целый год как-то вела первый класс. На следующий поручает четвертый. Возмущаюсь: «Как я оставлю своих детей, свой класс?» Грубо обрывает: «Никаких у вас классов нет». Приедет комиссия — в мой класс. Сам являлся на урок неожиданно. Я вела тогда математику. Стоило чуть ошибиться, он кулаком по столу: «Как так? Не имеете права!» Помню, однажды смилостивился: «Будь ко мне подобрее, Тося… Я ведь тебя измучил!» Я повернулась и ушла. Он преследовал многих женщин. Он был неглуп, но жесток, даже деспотичен. А жена его, Феодосья Александровна, прямая противоположность. Застенчивая, скромная. Де­тишек славных растила. Мы с ней были в хороших отношениях.

Калиновский понес, конечно, наказание. Мести на него в сердце не держу. Но часто задумываюсь: откуда Сие уродство? И отвечаю себе: от непомерных амбиций, само­довольства, обожествления прихотей. От устремлений че­ловека, подвластного унизить и оскорбить. И мне искрен­не жаль честных его детей, обреченных отцом на по­жизненную обиду…»

Когда зажигаются звезды, окраина Шостки становит­ся обыкновенным селом. Разноголосье сторожевых псов, тусклый полумрак, бабушки с семечками на лавочках. Утром тут взорвутся петухи разудалыми криками.