Письма и километры из концлагерей


Письмо за письмом, километр за километром. От Киева до Шостки почти триста. Тучка с дождиком. Поработали щетки дворников. Снова солнце, прохлада в боковое окно. Время передохнуть от писем. Груз чужих переживаний как непредвиденная тупая боль. Лучший тут врачеватель — резкая смена впечатлений. Впереди — перекресток. Налево — Батурин. Направо — Конотоп. Сворачиваем влево. Через несколько минут — старинный парк Кочубея. Переговариваются по-своему развесистые липы. На аллейках пахнуло свежестью, чесночной пряностью молодой зелени. После знойного полдня, раскаленного асфальта—благодать! Прислуши­ваемся… Парк наполнен органной музыкой. Присматри­ваемся. Да это же не просто музыка. В гроздьях сирени, над клумбами майских цветов роятся пчелы, звон­кие работяги природы. А вот и их великий благодетель. Отлитый в бронзе, на высоком пьедестале. В полотняной крестьянской сорочке, в соломенном брыле. В руках дер­жит рамку с пчелиными сотами. Одна из пчел садится на его бронзовую руку. То ли передохнуть, то ли поблагода­рить нежным прикосновением. То ли доложить о богатом медосборе. Зачарованы памятником! Он — единствен­ный в мире. В этом тенистом парке увековечен великий пасечник Петр Иванович Прокопович. На заре де­вятнадцатого столетия он вывел пчел из тесных бортей и дуплянок, подарив им комфортабельный улей. Здесь восторженно расскажут о нем и в магазине, и на базаре, и возле бензоколонки. Некогда Петр Иванович основал в этом краю царство пчел. Да такое, что с ним посчитались даже неумолимые железнодорожники. Прокладывая до­рогу возле Батурина, сделали круг, чтоб не тревожила железная машина уникальную пасеку Прокоповича.

Вот так бы всем относиться к живому, трепетному, земному! Чтобы не исчезали царства муравьев, божьих коровок, стрекоз… Тогда и человек станет настоящим царем. А человечество — царством мира и дружбы.

А через несколько шагов — Аллея скорби. На верти­кальных мраморных плитах бесконечный список погиб­ших. Много цветов. Пчелы гудят и здесь, неутомимо уха­живая за пахучими левкоями, дурманящей матеолой, бархатистыми чернобривцами. Обычные украинские ме­доносы. Но здесь они — цветы памяти.

Жук ударился в лобовое стекло. Снова считаем кило­метры. Последний бросок — и Шостка. Что знаем о ней?