Первые фашисты в СССР


Помню, нагрянули впервые фашисты в веску. Погнали всех на встречу с ними. Интересно, какие же это люди? Самодовольные, какие-то нагло-самоуверенные. Один спрашивает: «Далеко ли до Москвы?» Ему отвечаю, что далече. А он этак нахально: «Дня через два в ней обедать будем». Ага, так вот и пообедали! Их там досыта накор­мили. Верю, девочки, Гриша мой тоже держал Москву. Он и сюда спешит, чует сердце. Жаль, что не успеет, не дождусь. Угасает моя свеча…

Вы, девочки, ради бога, не плачьте по мне. Не люблю лишних слез. Они плохие помощники. В Прусинской Буде враги все сожгли — хаты и хлеб. Все горело, а люди спа­сались. Останутся — жизнь продолжится. Вот ведь в чем секрет. Слезы скрывали, прятали в себе. Это уж кто не удержится, завоет навзрыд, чтоб сердце не лопнуло; успокаивают его.

Вот и мы поддерживали друг друга всю ночь, когда сидели в подвале. Из Костюковичей ожидали отправки в Германию. Пробовала я подруг веселить. Рассказывала им, как мы без мамки хозяйничали. Доим корову, все не выдоим. Назавтра оставляли. Приходит соседка Параска, хвалимся ей, что молоко сэкономили, на завтрак оставили. Как заругается Параска: «Корову испортить хотите?» И по­казала, как надо. А то пойдем рожь жать. Как поро­сята, скудлычим ее, нет сил серп таскать. Отец подойдет, лыбнется, давай учить нас. Но не тешили мои веселые истории девчат в подвале. Каждая думала о своем. Мы ж еще до конца не ведали, что за судьба ждет нас.

Все-все вспомнила в ту прощальную ночь. Глубже, четче воспринимало сердце и вербу под окном, и родни­чок, из которого пили воду, и ельник, в котором собирали грибы. Боже, какое приволье без понукателей.

Не знаю, как у вас, девочки, а в нашей Прусинской Буде, как война началась, никто цветов не сеял, сами росли. Одичали в огороде. Самосейками стали. Война и цветы несовместимы.

Заходил немец в подвал. Что-то гудел по-немецки. Конфеты нам предлагал. Никто их не взял. Сами давитесь, изверги, своими конфетами. Горькой полынью обернутся.

Однажды сестренка моя, Аленка, когда прятались в лесу, пошла навестить нашу хату. Открывает печь. Вы­тащила горшок с супом. Из горшка полакала — некогда в миску наливать. Глядь, немец по улице идет. Она, не помня себя, пулей в окно, бегом по огороду, к канаве. Плюхнулась в грязь, огляделась, а там уже соседка лежит, пожилая Ульяна. «Что ты так всполошилась?»- у Аленки спрашивает, а сама бледнее смерти. Вновь через пару дней отправляемся в разведку. Боимся в деревне жить, а знать интересно, что делается там. Идем вдоль дороги по молодому ельнику. Только на поле вышли — два нем­ца едут на конях. Куда теперь деваться? Маринка, подруж­ка моя, шепчет: «Нагибайся, может, подумают, что овечки или свинки какие…» На корточках мы, на корточках. Чужинцы своей дорогой поехали. Видимо, не до нас им было. Ну а потом сожгли фашисты нашу Прусинскую Буду. Ох, девочки, на своей земельке люди места не на­ходили. А нас везли в Германию. Горшего наказания не придумать…