Непокоренная Брестская крепость


Весь поезд на могучих домкратах поднимали вверх, чтоб переставить на более узкую европейскую колею. Над Брестом догорала осенняя ночь. В сторону Млечного Пути светили прожектора непокоренной крепости. Где-то в предчувствии утра прокукарекал сонный петух.

Медленно набирает скорость курьерский. Вот и ней­тральная полоса. Мост, Западный Буг. Начинаются поль­ские земли. Все втискиваемся в одно купе. И вдруг — рыдания. «Мотя! Мотя!..» — «Это ты, Шура?..» — «Валя, да ты ли это?..» Через сорок два года впервые встрети­лись бывшие узники ВАСАГа: Матрена Григорьевна Руль из Львова, Валентина Яковлевна Топчиенко из Краснодара, Александра Евдокимовна Евдокимова из Москвы. Расстались девушками. Встретились — бабушка­ми, мчась курьерской скоростью в сторону своей под­невольной юности. Они говорили на языке, понятном только им. Он состоял из сплошных восклицаний и меж­дометий, отрывочных вопросов, охов и ахов. При всем желании разобраться в этом не представлялось возмож­ным.

В мужском купе — более спокойная обстановка. Андрей Захарович Куц из Днепропетровщины, наму­чившись с оформлением документов, просто не верил, что он уже в поезде. В этой суматохе он позабыл обменять рубли на марки. «Ну да бог с ним! Теща тут сала добрый кус кинула и колбасы…» Сразу видно—шахтер, открытая душа. Мягкий украинский акцент, хитринка в глазах за кажущейся серьезностью. Улыбается редко, но красиво. Едет при галстуке, в новом костюме. Как бы видя себя со стороны, роняет: «Первый раз ехали мы за гра­ницу не в жестком купе, на мягкой соломке. Пальтишко мне мама в дорогу пошила из шинели убитого солдата… До чего ж тогда мы пацанами были. Помню, у бауэра работал. Навоз возил, пахал до одури. Главная забота — с голоду не пропасть. Подсаживается как-то одна девица и говорит: «Быстрей отсунься, могут дети появиться». Я с ужасом отсовывался и думал: «О чем она? Как же это возможно?.. Мне было пятнадцать лет, руки гудели от работы». Он глубоко задумывается и начинает деловито разделывать жареную курицу.

Подтянутый моложавый пенсионер с откровенной лы­синой и нежными девичьими ресницами решительным жестом наложил вето на песню:

 «Очень прошу вас… Не называйте меня Пилипом. Я Филипп… Или Филипп Андреевич. Вечно меня подна­чивает Андрей. Все равно мы с ним друзья-приятели. ВАСАГ вместе прошли. И в армии вместе, и на шахте после Косвига… Вот вместе и в одном купе. Помнишь, Андрей, я тебе рассказывал про немецкого мальчонку? Пацаненок, а понятие уже тогда имел, что надо быть человеком. Пошел я в деревню купить чего или выпро­сить. Захожу во двор. Встречает пятилетний шкетик и буб­нит одно слово: «Полицай! Полицай!» Побежал в дом, опять выбежал: «Полицай! Полицай!» Пока я соображал, о чем он, вырос в дверях полицай и оштрафовал меня. Мальчишка, выходит, предупреждал. Вот бы найти его?»