Немецкие туристы


Помню, в Ленинграде официантка поставила кушанье и улыбнулась: «Приятного аппетита, немцы. Рады вас видеть туристами». Эти простые слова вдруг показались откровением. И мы, молодые немецкие туристы, запла­кали. А уж когда побывали в Хатыни — и слов нет.

На этот раз я знала как никогда, с чего начинать разговор с гомельчанами. Не с общих слов и торжест­венных междометий. Раньше такие встречи пересыпались техническими терминами, как земля суперфосфатом. А тут я на первом же завтраке попросила их рассказать о себе. Хотелось узнать по-человечески, поддержат ли мой замысел?

Они, технари, поначалу немножко удивились. А потом с присущей белорусам откровенностью поведали о своих судьбах.

Гомельский директор Владимир Степанович Стрельчонок по-юношески подтянут, по-молодому озорной. Чисто выбрит, галстук под цвет костюма и глаз. Остро­умен, остер на язык. Так и начал:

«Я в семье поскребыш. Тринадцать детей у батьки было, а я последний. Было нас, как маку в маковке, да и село называлось — Маковье. На Борисовщине это. На реке Березине, где, говорят, Наполеон сапоги потерял. Отец мой — инвалид финской войны. Брат Сергей — фронтовик Отечественной. Брат Иван был в партизанах. Пришли фашисты в Маковье, поставили крестик на на­шей хате — сжечь, стереть с лица земли. Стариков и детей согнали в сарай и подожгли. Подогнали машины и тех, кто помоложе, начали грузить в них. А мы с мамой и две сестры убежали на болото. Сидели в грязи по самые уши, пока зверье не отринуло».

Мы слушали потрясенные, заново открывая для себя давно знакомого друга. А он говорил о страшных вещах с какой-то легкостью. И я, кажется, разгадала его на­строение: он говорил о прошлом, которое не должно повториться. Я все записывала в блокнотик: а он про­должал:

«Жили потом в землянке. Знаете, что это за жилье? Нора в земле, как у крота, только еще похолоднее. После дождя ведрами выносили воду. Сырость, про­мозглость. Под одним одеялом грелись по очереди. Семья большая. Брат Петр умер от голода. После войны переехали в Борисов. Кинулся было на бухгалтера учиться. Да быстро смикитил — не по мне. Попробовал пианино делать на фабрике, не пошло. По комсомоль­ской путевке махнул в Донецк на шахты… Два года вкалывал там. А нашел себя в Гомеле. После минского института взяли мастером на химзавод. Как работаем, вам известно. Как лучше трудиться, поучимся у вас…»