Немецкие камеры смертников


«Ну как же, внучек, даже однажды пиво пили. Креп­кий был парень, трубоукладчик. В конце двадцатых, во время демонстрации берлинских рабочих, его тяжело ранило. Остался без правой ноги. Искалеченный, борол­ся до конца. Казнен зимой сорок пятого в Бранден­бурге. Письмо, милый Фолькер, которое ты сейчас прочтешь, Рудольф тоже писал в камере смертников и спрятал в протез, который нацисты с издевкой пере­дали его жене, не подозревая, что в нем бессмертные строки».

«Дорогая Хилла! — В комнате зазвучал мальчишеский голос.— Я в камере смертников. День и ночь скованы руки, их освобождают лишь для приема пищи. Через крохотное оконце проникает ледяной зимний воздух. Батареи в камере теплые лишь несколько часов в сутки. Днем температура не превышает десяти градусов. Тело изо всех сил борется с холодом, но безуспешно, ибо не хватает внутреннего тепла. Голод гложет кишки. Постоянно голодаю, постоянно мерзну. Ночью на соло­менном тюфяке под одеялом еще хуже. Приходится скручиваться, как эмбрион, натягивая одеяло на голову и пытаясь согреть себя собственным дыханием… День проходит, похожий на другие, сидишь и ждешь. Однаж­ды, скорее всего в понедельник, дверь в камеру откроет­ся и назовут мое имя. Чиновник спросит: «Написал завещание?» И спустя некоторое время меня не станет. Так сугубо по-деловому обходятся здесь с человеческой жизнью. И это цивилизация? И так понедельник за поне­дельником, неделя за неделей, месяц за месяцем. Каж­дый понедельник берут по двадцать пять штук. Да, именно—штук!!! Таково чиновное определение челове­ческой жизни… Постоянный контингент из двухсот приговоренных к смерти наполняет бранденбургскую тюрьму. Люди приходят и уходят в ничто. Но все, как один, идут на эшафот твердо и мужественно, ибо они знают, что их жертва не была напрасной. Наступает новое время! Дорогая Хилла, передай все наилучшее тем, кто был мне дорог. Твой Рудольф».