Муки в ВАСАГе


«Тогда — слушайте». И Филипп Андреевич рассказал о всех своих муках в ВАСАГе. Ребята вместе с ним переживали невзгоды и лишения, унижения человеческой личности, характерные для нацистского режима. После освобождения из лагеря Колисецкий в составе дивизии генерала Иванова победным маршем заканчивал войну. Ясно было ребятам, что он боролся и за их победу. Они горячо аплодировали, хоть это и не принято на уроках. Все же, под занавес, встал рослый парень спор­тивного кроя и, немного смущаясь, задал такой вопрос: «Скажите, Филипп Андреевич, возможен ли в рабстве, в неволе героизм?»

«Да, возможен,— ответил Филипп Андреевич.— Но это героизм особый. Он неприметен. И открывается не каждому. Здесь главное — остаться человеком. Под страшным прессом держаться до конца. Продолжая верить и любить. Вот вам случай из лагерной жизни.

Известно, что господа нас не баловали развлече­ниями. Но однажды, к нашему изумлению, погнали стро­ем в какой-то клуб. Стены были обклеены плакатами, призывающими к уничтожению русских, как главных вра­гов третьего рейха. Духовой оркестр играл победные марши. Долго выкрикивал что-то с трибуны выхоленный чиновник из Берлина. Потом грянул хор. Но гвоздем программы было выступление известного фокусника, ме­тателя ножей.

Посреди сцены вмиг возникла деревянная стенка. К ней прислонился спиной ассистент. Артист под визг публики начал швырять в него огромные ножи. Десятки лезвий впились в дерево рядом с человеком, тщательно выписав его контуры. Зал неистовствовал, бушевал. Ко­гда артист с благодарностью поднял руку, на сцену вы­прыгнул местный воротила из гитлерюгенда. Он прокри­чал: «Здесь присутствуют остарбайт. Эй вы, со знаком «OST»! Есть ли среди вас смельчаки? Кто станет под нож маэстро?»

Жуткая воцарилась тишина. Слышно было, как стучало мое сердце. Неведомая сила подняла меня. Но на какую- то долю секунды меня опередил маленький бледноли­цый парнишка. Он решительным шагом вышел на сцену. Прислонился спиной к той же стене. Выставил для упора левую ногу вперед, проговорил негромко: «Давай, со­бака!»

Изумленный маэстро со связкой ножей отступил на положенную дистанцию. И тишину пронзил свист перво­го ножа. Он вонзился в сантиметре от шеи. Парень не дрогнул. Все двадцать ножей, которые фокусник не спе­шил бросать, растягивая удовольствие, он принял с пре­зрительной улыбкой. И, вопреки замыслу фашистских молодчиков, зал зааплодировал. Это было тоже знаком мужества…»