Ловля молодых юношей и парней


Глянуть бы еще хоть раз на наш тесовый терем, на семейное гнездышко. Все в нем было просто и мило. Луч­ше и не надо. Говорят у нас, что свой хлеб всегда сладок и с остюками, а чужая булка поперек горла встает.

Летом начали нас угонять в Германию. Облавы устра­ивали, как на дичь. Вылавливали молодых и утром и вече­ром. Я старшая в семье, как мать сестрам. Вот их и бере­гла от повестки. Прятала как могла. Соседи наши свою дочь в навоз закапывали. А я сестричек в бочке держала. Господи, как и не задохнулись там. В одну нашу, прусинскую, стреляли, когда пыталась в лес убежать. Не убили, а поймали, как птичку в силок. Вот Аню Гайдукову, под­ружку мою, горько сказать, мачеха выдала. Аня в сарай­чик вскочила, где овцы стояли. А мачеха вошла, за руку схватила и в хату тащит. Боялась, что ее полицаи побьют.

Мне, девочки, принес повестку хмырь — Буртом драз­нили. А может, фамилия у него такая? Противнейшая рожа. Чужой среди своих. Так вот, приносит: являйся в ихнюю комендатуру, и все тут. Чувствую, обрывается струна моей жизни. А что поделаешь? Кому пожалуешься? Кто пособит? Гришка, мой защитник, на фронте. Нужно идти. Начали меня сестрички собирать. Отца, вижу, давят слезы, но держится по-мужски.

Что с собой взять? Вот это платье, что сейчас на мне, взяла. Оно любимое. Сама шила. На черном воротничке цветы вышила. А вот эту батистовую вставку сама приду­мала. Может, портнихой стала бы на всю округу. Так на тебе, в Косвиге догорает моя свеча…

Сестрички, помню, тащат мне еще одно платье, паль­то. А я отнекиваюсь: «Зачем мне, девочки, это на чужби­не? Я там и одного платья не сношу…» Они в плач: «Не уезжай, без тебя пропадем». Что им ответить? Сызмаль­ства сердцем болею. Чуть не разорвалось от их заклина­ний. Может, и лучше бы было?

Пошла провожать меня Аленка. Настя заболела то­гда. Ногами не передвигалась. Раскрыла окно и мне вслед запела. Родненькая моя, убьешь своей песней…

Сестра моя, Леонера, была замужем, в соседней веске. А Хивоня и Манька — малые совсем. Им наказала в бочке прятаться. Вот мы и вышли в дорогу с Аленкой. Оглянулась на хату, на Прусинскую Буду последний разок. Слезы душат, а держусь при сестре. Говорим о том, о сем, прошу отца ее глядеть, беречь девчушек. А она, стрекоза, вдруг предлагает: «Видишь, все вперед ушли, мы отстали. Давай по кустам, по кустам да домой. Никто и знать не будет».— «Ой, Аленка, что ты понимаешь,— учу ее.— Никак нельзя мне возвращаться. Обнаружат вас, всех постреляют, хату сожгут…» Попро­щались, я пошла догонять своих. Не по своей воле покину­ла родимую земельку.