Картотека гестапо


Не объясняя пока ничего, протянули ей карточку геста­по под номером 5507, с которой глядела сквозь десяти­летия прошлого щупленькая очаровательная девчоночка. Пальцы ее заплясали по необычному документу, которого она никогда не держала в руках. Мучительно долго вгля­дывалась в немецкие буквы, в свою фотографию. Слегка зарделось крупноносое лицо, исчезла напряженная по­дозрительность, и она сказала, словно освободясь от чего- то гнетущего: «Так это ж я, Цыпленок. Меня так все в ла­гере называли. Знаете что, не задавайте вопросов. Рас­скажу, что вспомню. Все подряд. Перебьете — забуду. Дайте мне водицы…»

Она помолчала и начала, задумчиво глядя в окно:

«Забрали меня из Шостки в сорок втором. Вначале отправили отца. Он по неосторожности взял с собой диплом инженера, думал — пригодится. А там запо­дозрили — шпион. Видимо, не выдержал пыток и выбро­сился из окна четвертого этажа. Матери потом сообщили через десятые руки. Дома осталась сестренка с малышом. Ее не взяли, смилостивились. Была я, что тростиночка. Маленькая, пела тоненьким голосочком. Вот и прозвали Цыпленком. В коричневом платьице со сборочками уеха­ла из дому. В бараке жили. По «аусвайсам» изредка вы­пускали в город по пять человек. Однажды шли около церкви, там свадьба. Хотели зайти посмотреть. На нас как заорут:  «Век! Век! Цурюк!» Даже из церкви го­нят… Правда, и другие попадались. Вот Гильда, анекдоты любила. Мы ее Гильзой звали. Говорила, под­мигивая: «Гитлер — капут!» Это нам нравилось.

Сколько слез пролили в бараке, особенно по воскре­сеньям. В так называемый выходной. Кто-то в углу всхлип­нет, а мы поддерживаем. Матюки гнули, что сапожники, кляли фрицев. Как их не клясть. Утром будят около пяти. Дубинкой с набалдашником. Надсмотрщик старался огреть каждую дубинкой по голому телу. Ношу и теперь рубец. Вечером рассматриваем, кому посильней влупили. Однажды я, чего-то во сне испугавшись, упала с нар на раскаленную печку. Все обожгла. Спали тревожно. Кто проснется от голода, просит: «Девочки, дайте что-нибудь пожевать!» Достанет кто паечку хлеба, разделим. Только аппетит разыграется. Утром идет подымайло, орет, как зверь: «Ауфштейн! Вставай!» Я однажды ему: «Никс ферштейн!» Не хочу, мол, понимать. А он меня дубин­кой. Терпели мы с Маргаритой, да и сбежали к бауэру. Хозяйка Олгой звала, не выдала гестапо. Все говорила: «Ольга, оставайся у нас. Мужа найдем, комнату дадим». «Нет! — я отвечала.— Пусть даже убьют, но свои. До­мой — и только! В жизни бы я не променяла Роди­ну на любого жениха. У нас одна в Бельгию сманилась. А я бы не пошла.