Иностранные рабочие в лагерях


Когда иностранные рабочие были настолько больны, что не могли работать или были неспособны к производству дальнейших работ, их передавали на биржу труда в Эссен, а оттуда направляли в лагерь Фридрихсфельд. Среди лиц, которые передавались в распоряжение биржи труда, нахо­дились тяжело больные туберкулезом, неврозом, малярией, раком, старческой слабостью и общей слабостью. Я сам не знал условий в лагере Фридрихсфельд, так как я там никогда не был. Мне известно только, что лагерь этот был местом, куда направлялись рабочие, которые Круппу были больше не нужны…

Ой, девочки, звереет метель сегодня. Злобным голо­сом воет, будто нас отпевает. Мать говорила когда-то: «Чует зима свою кончину». Вот и мучители наши бушуют, жмут. Почему я сегодня поздно с работы? Верите — свет из глаз ушел. На пол грохнулась от духо­тищи проклятой. На кухне у нас как в пекле. Может, кто и поверил, что посочувствовали мне, перевели из цеха на легкий хлеб. Возле плиты как в пекле. Попробуй выстоять у огня двенадцать часов. Не пожалеют здесь. Косятся даже, если воды лишний глоток хлебнешь. Вот упала, по­теряв сознание, а Эльза — мне ковш воды на голову.

Да что это я заныла, как бабулечка? Хоть немножко бы да порадоваться: двадцать один годок, именинница. Вот вам бульбы в мундирах припрятала. Здесь двадцать штук, всем по одной, подружки. Частуйтеся, сказала б моя мама, ешьте, кали ласка…

О, милые, да вы и сами, выходит, помнили, что именин­ница ныне ваша Надя. Ты, Клава, или ты, Женя, открыточ- ку-здравицу подготовили? Кто из вас зайчишку нарисовал под елкой? Здорово—глаза и усики! Я такого однажды живого видела, невдалеке от нашей деревни. С отцом за дровами ездили. Тащим санки с поклажей, а он под елоч­кой, смотрит на нас. Ну а потом как сиганет по сугробам! Часто вспоминаю того зверька. Еще бы хоть раз на такого глянуть краешком глаза. Все живое свободу любит. А нас-то за что в клетке чужой томят?

Двадцать один годок, девчата. Много-мало? «А зязюля куковала: «Ку-ку! Ку-ку! Кинь докуку…» Песню эту любят в нашей веске. Деревня, село у нас именуется «вёской». А люди все в ней «вяскоуцы». Слышится мне главней­шее в этом слове — свойские, свои. Действительно, все хаты повязаны родством, знакомством, своячеством. И на­до же было порвать все это. Полгода в чужом краю, а словно вся жизнь в клетке.