Горемычные пожизнен­ные репатрианты


Письмо из Вилейки Минской области. От Елены Влади­мировны Дятлик:

«В газете «Советская Белоруссия» прочитала заметку «Где вы, узники Косвига?» Она меня тронула и заинтере­совала. В годы войны насильно вывезен на работу в Герма­нию мой брат Левко Викентий Владимирович, 25-го года рождения, из деревни Ракши. Возможно, и он из тех шестисот. Все эти долгие годы я не перестаю думать о нем. Помогите хоть что-нибудь узнать о его судьбе».

Просматриваем списки Роземари — от «А до «Я». Увы, Левко Викентий в Косвиге не был. Что ответить сестре?

Школьный почерк на конверте из Киева. Письмо от Аллы Михайловны Беспаловой:

«Прочла в «Правде Украины» заметку «Шестьсот су­деб». Мороз прошел по коже. Опять жестокая боль войны! Был ли в Косвиге Коля Шабанский? До войны мы дружили семьями. Сохранился снимок. Среди взрос­лых — маленький Коля. Подростком его угнали фашисты в Германию. Умерли родители Коли, дядя Петя, тетя Лю­ба, так и не дождавшись вестей о нем. Если что-нибудь

вам известно о судьбе Коли, напишите. А я постараюсь разыскать его брата и сестру».

Находим в списке его фамилию. Завизжали тормоза. Да, Николай Шабанский из Киева находился в ВАСАГе. Но вот пометка: «27 октября 1944 года — побег». Что с ним? Тут обрывается ниточка поиска.

Кирильчик из Минска ищет сестру. Ее схватили в сорок третьем, до сих пор никакого следа. Петр Шелепко из села Журавны на Винничине хочет найти своего друга по «германскому рабству» Василя Пимоненко из Витебска. Полтавчанин Николай Мацюк ничего не знает о своем дя­де Владимире Яковлевиче Прядко, пропавшем без вести на чужбине при таких же обстоятельствах.

Есть письма-просьбы, письма-информаторы. Есть письма-советчики и помощники. Конверт ворошиловградца Константина Чупруна. В нем скорбь, в нем слезы, в нем обида:

«Как сложилась судьба у нас, горемычных пожизнен­ных репатриантов? В шестнадцатилетнем возрасте, полу­чив удар сапогом, пришлось вместе с другими полезть в телячий вагон. Сперва привезли в Дахау. Нам стало известно, что на второй половине бани газовые душегуб­ки. После сортировки худых, изможденных и детей уведут по коридору… От ужаса кровь леденела. Считали мы последние секунды жизни. Лагерь окружен тремя рядами колючей проволоки, по углам сторожевые вышки. После бани нас пересчитали, снятую одежду вернули. Голодный паек, резиновая дубинка, дальше в путь. С собаками обра­щались лучше, чем с нами. Мы же были просто рабочий скот. Месяцы, годы каторжной работы, о которой не рас­сказать.