Голод и холод в немецких лагерях


Бараки построены и сложе­ны на крючках, много щелей, а морозы доходили до 20 градусов. Маленькая железная печка посредине ком­наты. В сутки восемь-десять торфяных брикетиков. Пока сгорят, еле успеем руки погреть. Комнату согревали собственным дыханием. Однажды я заболела, с темпера­турой осталась лежать на нарах. Все ушли на работу. Как мне было холодно, одиноко! На следующий день с температурой пошла на работу. Стало лучше. Удивляюсь сейчас: ходили почти босые, грязь между пальцами чвякала в «обуви», ноги без чулок, а если дождь, мы про­мокали насквозь, одежонка худая, но простуживались редко. Видимо, молодость побеждала. Говорят, солдаты в окопах тоже не болели.

Нас еще донимали клопы. В нарах их было множество. Травили их, нас переселяли временно в другие комнаты, но они снова появлялись. Временами нападали вши. Но голод был сильнее холода. Слонялись по полям с лопат­кой, перерывали землю в надежде найти хоть одну кар­тофелину, но немцы очень тщательно ее выбирали. Редко попадалась мелкая, варили ее. Хоть маленькая, но добав­ка. Превозмогая горечь унижения, шла с подругой по домам, чтобы купить немного картофеля. Нас прогоняли. Лишь однажды хозяйка вынесла по луковице и по кусочку торта! Этим лакомством мы поделились с подругами.

Однажды я попросила в магазине продать мне капу­сты. Подскочил полицай и начал меня бить (меня до этого в жизни никто не бил), я озверела и хотела ударить его в ответ. Придержала подруга, иначе он мог бы меня и убить.

По дороге в деревню росли фруктовые деревья — яблони, сливы, груши. Мы иногда воровали фрукты. Вы­бежим из леса, если нет никого на дороге, нарвем и снова в лес. Потом болели желудки.

Не помню, каким образом устроилась работать у нем­ки на дому. Чулки нужны были очень, о питании даже думала меньше — знала, что не накормят. Мне трудно понять их, я сужу по-своему, по-русски, ведь мы народ хлебосольный. Как можно не накормить голодного чело­века?

Прихожу однажды после работы к своей хозяйке. Она жила в Косвиге, в центре города. Спрашивает: «Ты что, есть будешь или работать?» Не успеваю рот раскрыть, она говорит: «Ну, работай, потом поешь». И я, дура, молча начинаю работать. Стирала все, кроме постельного белья, убирала двор, мыла посуду, особенно трудно было для меня мыть полы, а потом натирать их мастикой и долго драить разными щетками до блеска. Пот льет с меня градом, а она требует тереть сильнее. Я с таким негодова­нием вспоминаю эту жирную, хитрую и подлую бабу. До работы есть не предлагала, а в дорогу, как милосты­ню,— маленький бутерброд. Я его никогда не ела одна — делилась с Дусей.