Безымянные и вечные страдальцы


Приезжаю домой. Мне девятнадцать. Родная мать не узнала. Говорит: «Девочка, чего ты хочешь? Если хлебца, то у нас самих нет…» Сестры признали. Тогда и мать как кинется ко мне с криком: «Оля!!!» Ей стало плохо, упала на пол. Что потом? На работу не берут. Поехала к сестре в няньки, она только что родила. Жили в Иваново-Франковске. Там встретила военного, уговорил выйти за него замуж. Я ему сразу: «Учти, женишься на немецкой овчарке».— «Я тебя люблю, потому и женюсь»,— отве­чает. Старше на десять лет, первый мужчина в жизни. Двадцать лет прожили вместе. Сперва хороший был. Два сына заимели. Оказался гулящим и пил. Выставила его за дверь. Такие вот мармелады… До войны, в школе, Леня Бурносов за мной бегал. Записочки писал. Погиб на фрон­те. Рядом с ним и моя судьба.

Сыновья мои оба женаты. Четверо внучат растут. Проживаю с младшим. Сделала себе отдельный ход. Почему — долго рассказывать. Что ж, преодолеем и оди­ночество…»

Ольга Никитична, забыв о радикулите, вскочила с кресла, подошла к дверям, обернулась и добавила: «Не обижайтесь. Пойду домой. Устала я…»

Первый вопрос после ухода Седовой: надо ли продол­жать визиты, ворошить больное прошлое? Надо ли было все это начинать? Что на душе у других девчат? Вот так-то, Роземари, такие мармелады…

Молча выходим на улицу. Праздничная толпа на пло­щади. Пряный дым шашлычниц. С машин, прямо возле гостиницы, торгуют луком и поросятами пожилые колхоз­ники. Невдалеке — настоящий рынок. Там уже из легко­вушек черноглазые гости предлагают свежий редис, оре­хи, сушеные дыни. Все, казалось бы, есть в этой базарной котомке. Что угодно — для брюха! А вот что — для души? Как порадовал бы здесь голос глиняного петушка, сви­стульки, самодельной тростниковой дудочки! Звон ма­ленькой кузни, где и подкову согнет народный умелец, и узорные завесы для ворот выкует. Может, поэтому в шумной толпе и за алмазы не купишь доброй открытой улыбки, веселой песни, задорной шутки. Или такая при­дирчивость — из-за встречи с Цыпленком? Рассказать бы про Ольгу Никитичну этому в джинсах, мощной ладонью давящему орехи. Или шустрой дамочке с подкрашенными щечками. Поймет ли нас продавец меда, здоровяк с мла­денческим великолепным румянцем? А стайка школьни­ков, грызущая семечки? Хоть лезь на первую попавшуюся телегу и кричи: «Люди! Да знаете ли вы о ВАСАГе, о его безымянных и вечных страдальцах? Интересует ли это вас?»