Верность подпольщиков и партизан


В один из пасмурных дождливых дней осени 1941 года я шел по Ленинской улице. Во дворе 3-й школы на скамеечке возле дровяного сарайчика сидел знакомый учитель Антон Платонович Заустинский. Подошел к нему, поздоровался и присел рядом. Разговорились. Как выяс­нилось, оккупанты заняли школу, а Заустинского выбро­сили из его квартиры. Он вместе с женой Евгенией Алек­сандровной, тоже учительницей, теперь вынужден жить в холодном дровяном складе.

Еще до войны я знал Антона Платоновича. Он препо­давал белорусский язык в школе и пединституте. Высо­кий, стройный, скромно, но всегда аккуратно одетый. Небольшие усики, как у Чаплина, темно-каштановые во­лосы зачесаны набок. Воспитанник Минского пединсти­тута имени Горького, один из лучших учителей в Моги­леве, был хорошим, умным человеком. Его любили уче­ники. Он был строгим и требовательным, но доброжела­тельным и справедливым.

Вскоре я специально навестил Антона Платоновича. На этот раз между нами состоялся уже более откровен­ный разговор.

Но и на этот раз я не решился ему открыться. Это произошло немного позже, в конце 1941 года. Мороз сковал землю, выпал снег. Я шел но Первомайской улице, свер­нул в Кооперативный переулок (теперь Мигая). Вижу, впереди меня Заустинский тащит саночки, на них бочонок с водой. Сзади, упираясь руками в бочонок, помогает мужу Евгения Александровна. Колонки в городе не действовали, и воду приходилось таскать из ручейка на Дубровенке.

Вдруг Заустинских обогнала легковая машина. Из нее кто-то выбросил на мостовую перчатку. Проехав не­много, машина остановилась, и немецкий офицер движе­нием руки показал Заустинскому: подними перчатку. Антон Платонович поравнялся с ней, но не остановился. Жена только хотела наклониться, чтобы поднять ее, но муж что-то сказал ей, и оба продолжили тянуть саночки. Тогда шофер выскочил из машины и побежал за перчаткой, а офицер, открыв дверцу, погрозил кулаком Заустинскому…

Я шел поодаль, наблюдал и думал: «Ну, это еще хорошо сошло, а мог бы фашист и пулей рассчитаться за непод­чинение ему. А каков Заустинский! Холуем он не станет…».