Указания городской комендатуры


В конце 1942 года Крисевич сообщил, что полиция заинтересовалась мной. Она допрашивала знакомую ему женщину из Луполова, пытаясь у нее узнать: правда ли, что я до войны был арестован и судим советскими орга­нами, как живу в настоящее время, чем занимаюсь и кто посещает мою квартиру?

Да, весть эта не из приятных! Но, как говорится, одна беда еще не беда, хотя смотря какая она. Прошло несколь­ко дней, и директор школы сообщил, что, по распоряжению городской управы, ему приказали отстранить меня от рабо­ты. Иду в управу. Там мне объяснили, что, по указанию городской комендатуры, я уволен, как поляк по националь­ности. Решаю рисковать дальше, полагаясь на свои доку­менты. Обращаюсь в комендатуру, находившуюся в быв­шем здании Дома пионеров на Советской площади. Пы­таюсь доказать, что я не поляк, а белорус. Мать моя бело­руска католического вероисповедания, и поэтому мне дали имя Казимир. Отец тоже белорус, но далекие предки его по происхождению иностранцы, возможно, и немцы (хотя на самом деле — французы). Дед мой, отец и я родились и жили все время в Белоруссии, родной язык у нас бело­русский. В комендатуре, выслушав меня и просмотрев мои документы, предложили обратиться по этому вопросу в так называемый «расовый отдел». Он находился рядом с тюрьмой. Здесь предложили оставить документы и явить­ся на следующий день в отдел со своей семьей. Види­мо, трудно представить тому, кто ничего подобного не переживал, какой оказалась для меня мучительно длин­ной зимняя ночь!

Я догадывался, зачем гитлеровцы оставили у себя мои документы. Очевидно, технические эксперты проверят, ко­гда я их получал: перед самой оккупацией Могилева или же задолго до этого. Здесь мне опасность не угрожала: документы мои были оформлены за несколько лет до на­чала войны, а один из них — о моем отце — еще до ре­волюции. Ну, а если фашистская контрразведка пронюхала о моей работе в Военно-политической академии в Ленин­граде или же о том, по чьему заданию и с какой целью я оставлен в оккупированном Могилеве? Хотя это мало­вероятно, но всякое может быть. Правда, свой документ о работе в академии я давно зарыл в землю. Но ведь моя довоенная автобиография в гороно могла попасть в руки оккупантов. Вот такие размышления меня одолевали в ту ночь.

На следующее утро я с женой и сынишкой на руках пошли в «расовый отдел». Неотступно беспокоила навяз­чивая мысль: «Что, если фашисты уже не выпустят нас из своих когтей? От них можно ожидать всякое».