Народное ополчение и подраз­деления милиции


В течение трех недель бойцы 172-й стрелковой дивизии генерала М. Т. Романова, народное ополчение и подраз­деления милиции держали круговую оборону Могилева. Тем самым они сковали части танковой группы Гудериана, нанеся им значительные потери. Задержка вражеских дивизий у Могилева во многом срывала также выполнение пресловутого плана «молниеносной войны» — быстрого продвижения гитлеровских войск на Смоленск и дальше на Москву.

Однако силы были неравные. Ворвавшись в Могилев, рассвирепевшие оккупанты учинили жестокую расправу над населением города и захваченными военнопленными. В районе педагогического техникума и улицы Завалье фашисты расстреляли 40 ни в чем не повинных мирных граждан. Среди них оказались и учителя. 27 июля гитле­ровцы схватили в городе несколько тысяч мужчин и под усиленным конвоем погнали их в лагерь близ деревни Ермоловичи. По пути туда они травили людей овчарками и многих пристреливали па ходу.

На Луполовском аэродроме оккупанты создали под открытым небом большой лагерь для военнопленных, об­несли его колючей проволокой и установили в нем нече­ловеческий режим. Хотя я жил не близко от лагеря, но днем, и особенно ночью, слышал доносившийся оттуда сдавленный гул, какой-то тяжелый стон, резкие окрики на чужом языке, лай овчарок и выстрелы.

По улицам города фашисты часто гнали изможденных, с худыми, черными лицами, ослабевших от голода и болез­ней людей. Женщины и дети, движимые чувством состра­дания, бросали им кто кусок хлеба, кто вареный картофель или свеклу. Военнопленные на ходу нагибались, чтобы поднять с земли скудный кусочек, но их настигали удары прикладом, волчья пасть овчарки, а то и автоматная оче­редь конвоиров. Сердце разрывалось от жалости и злобы, от бессилия защитить их.

Прошли годы. А эту картину вижу как теперь: фашист­ские молодчики дубинками и плетками подгоняют ослабев­ших людей, точно гонят стадо скота, и слышу их злобный окрик:

— Шнель! Бистро! Бистро!

Такое не забывается… И не прощается…

В августе 1941 года из деревни Боровляны Минского района в Могилев пришла моя мать-старушка узнать, живы ли мы. Наши старшие дети — пятнадцати летняя дочь Ванда и четырнадцатилетний сын Алик — ушли с бабуш­кой. Ни мать, ни жена не догадывались, что я отправил их неспроста. Тогда я рассуждал, что вряд ли уцелею, выпол­няя такое задание. Думал, возможно, хоть их удастся уберечь.