Февраль 1943 года


Наступил февраль 1943 года. На одной из луноловских улиц у Днепра я ждал Ваню. Мы условились здесь встре­титься: мою квартиру уже стало опасно посещать… Однако назначенное время истекло, а он не пришел. Обычно же на явку приходил немного раньше меня. Сердце заныло от тревожного предчувствия…

Вспомнились почему-то его слова, когда я советовал ему быть поосторожнее, не лезть никуда необдуманно, из-за ухарства:

— Казимир Юльянович, за меня не беспокойтесь: в случае чего, если даже жилы будут тянуть,— никого не выдам.

На следующий день я узнал: Лысикович откуда-то вер­нулся домой и, сказав матери, что сильно озяб, полез на русскую печь погреться, там и уснул. Оттуда его стянули ворвавшиеся в их дом гитлеровцы. В это время арестовали также всю семью Фроловых и некоторых других подполь­щиков.

Погибли наши боевые друзья Иван Михайлович Лы­сикович, Георгий Диевич Родионов, Михаил Михайлович Фролов, Жан Чиксто.

А Федор Даниленко еще в декабре 1942 года ушел в 600-й партизанский отряд. Там он продолжал борьбу с за­хватчиками до освобождения Белоруссии. Потом участво­вал в боях на Дальнем Востоке против японских самураев. Демобилизовавшись из рядов Советской Армии, работал председателем колхоза в Могилевском районе. Ныне про­живает в деревне Атнянка того же района. На пенсии.

Что еще знаю о Ване и его друзьях?

Несмотря на изощренные пытки в застенках СД, они стойко держались. Благодаря их выдержке старикам и сестрам Фроловым удалось вырваться из фашистских лап, и никто из тех, о кем они поддерживали связь, не был тогда арестован. Я также обязан им своей жизнью.

Ване удалось передать матери из тюрьмы свою окровав­ленную нательную рубаху, в которой она нашла маленькую записочку: «Не плачь, мама. Мы все идем за Родину!» Это и вдохновляло комсомольцев на подвиг.

После освобождения Могилева в 1944 году я не нашел домика Лысиковичей у Днепра — его сожгли оккупанты. С трудом удалось отыскать старушку-мать и сестру Вани, ютившихся в малюсеньком дощатом сарайчике. Мне нужна была хоть какая-нибудь фотография Вани, но и у его мате­ри она не сохранилась.

Однажды встретил свою бывшую ученицу Ротман (те­перь Михалевич), с которой в школьные годы дружил Лы­сикович.

— Геня,— обращаюсь к ней,— может быть, у тебя со­хранилась фотография нашего Вани?

— Есть у меня маленькая, но мне жаль ее отдавать.

— Это для истории, для памяти о таком человеке.

Она подала мне фотографию. Глядел я на дорогого и

близкого мне юношу, как на родного сына. И представилось мне, будто слышу его голос и вижу доверчивую улыбку…