Горькие унижения фашистов

Снова залютовал у порога Маргаритин сторож, сопро­вождая злобным брехом последнюю гостью. Звонкий голос из коридорчика: «Рита, Маргуша, заткни ему пасть.

Санитарно-гигиеническое мероприятие

Вернулась я оттуда с неплохим сокровищем. В вер­хушках легких—две каверны, три на три. Инфильтрат, как говорят врачи.

Рассказы о войне

Окна Маргариты Михайловны уже сверкают какими-то праздничными огнями, словно под Новый год. В стекла бьются ночные бабочки, майские жуки.

Развитие культуры после войны

Постучали, вошли. От неожиданности она вздрогнула и приложила ладонь к уху, пояснив нам этим жестом, что надо говорить погромче.

Жизнь после войны

Я там Анкой звалась, чтоб следы запутать. Ведь иска­ли Маргариту. Ногу раздавило под лошадью. Меня в госпиталь хозяин отвез.

Приказы немецкого командования

Из отцовского дома увели меня в неметчину. Умо­ляла мама старосту Калиновского: «Спасите дочь». Как рявкнет: «Приказ немецкого командования!» Трудно по­верить, что этот человек еще совсем недавно поучал нас в школе, как жить на свете.

Воинственные женщины

Надо писать! Убирайся вон, минутная слабость…

Одна из окраин города — поселок Куйбышева. За пол­шага от центральной магистрали — тихие сельские улочки с высокими заборами, огородиками и садами.

Безымянные и вечные страдальцы

Приезжаю домой. Мне девятнадцать. Родная мать не узнала. Говорит: «Девочка, чего ты хочешь? Если хлебца, то у нас самих нет…» Сестры признали.

Картотека гестапо

Не объясняя пока ничего, протянули ей карточку геста­по под номером 5507, с которой глядела сквозь десяти­летия прошлого щупленькая очаровательная девчоночка.

Гигантская «Свема»

И в справочник заглядывать не надо. Вот они, роскош­ные, чудом сохранившиеся боры. Десну здесь обогащают маленькие, но энергичные притоки: Шостка, Ивотка, Осота, Эсмань, Свирж, Бычиха.

Письма и километры из концлагерей

Письмо за письмом, километр за километром. От Киева до Шостки почти триста. Тучка с дождиком. Поработали щетки дворников.

Судьбы невольников

Одних невольников увозили, заполняли другими освободившиеся места. Кое-кто пытался бежать, но насти­гала очередь из автомата либо сбивали с ног овчарки.

Горемычные пожизнен­ные репатрианты

Письмо из Вилейки Минской области. От Елены Влади­мировны Дятлик:

«В газете «Советская Белоруссия» прочитала заметку «Где вы, узники Косвига?» Она меня тронула и заинтере­совала.

Думы о заложниках войны

«Я желаю тебе, чтоб тревоги не ложились на сердце, как лед. Пусть хранят тебя добрые боги без печали, тоски и забот…», «Коли солнце раненько засяе нехай твое тожне серденько про мене згадае…», «Ночью и днем Вспоминай обо мне.

Народная поэзия в военное время

Еще неведомые нам друзья прислали в письмах дорогие свои реликвии — маленькие фотоснимки. Порой за всю свою мизерную зарплату, пробираясь через колючую проволоку, рискуя быть задержанными, оштрафованными и посаженными в концлагерь, они шли к плешивому очкарику-немцу, владельцу фотографиче­ской будки.

Революционный привет

Роземари, цепкий архивариус из Косвига, мы твои пленники, белорус и украинец. Мы твои добровольные заложники.

Великие социалистические идеалы

Мученичество, которое я принял на себя и несу во имя великих социалистических идеалов в XX веке,— это мученичество не одиночки, оно не изолировано и не отделено от немецкого народа.

Здоровье узников

Здоровье узника тем временем становилось все хуже и хуже. Его медленно убивали. Все чаще досаждали нервные колики, сильные головные боли.

Процесс над Тельманом

Процесс над Тельманом не состоялся. Он мог обер­нуться политической катастрофой для Гитлера. Шел 1935 год.

Подвалы гестапо

Тут внезапно в комнату вбе­жал какой-то человек и, оттесненный к двери, шепотом сообщил, что работавшие в помещениях уборщицы, а также другие присутствующие в зале люди слышали громкие крики.



/a∓